Вовка вернулся с Донбасса

Друг мой, Володя, отсутствовал две недели. Оказалось, он был на Донбассе, в самом Донецке. Ездил с концертами патриотической песни.
Вернулся худой и голодный. Глаза, как всегда, блестят.
Рассказывал про Донбасс.
Добирался сначала поездом до Москвы, оттуда – на специальных автобусах, которыми ездят все дончане. Граница с досмотром. На той стороне - своя пограничная служба. Деньги российские, цены – тоже, зарплаты – низкие, люди – радушные. Говорят, если бы не Россия, давно бы дали дуба. Донецк Володе очень понравился: говорит, что город ухожен с большой любовью. Очень свежа и разнообразно увековечена память погибших в этой войне. Возвращаться в состав Украины не желают, говорят – дороги обратно нет.
Люди скорбят по Захару. Ходит распространенное мнение, что его убрали российские охотники за дармовыми промышленными активами Донецкой республики, а Пушилина ненавидят, считают его ставленником московского олигархата. В поддержку этой версии факт, что все предприятия после смерти Захара перешли под контроль российского крупного бизнеса.
На передовую их не пустили: сказали, нечего вам там делать. Объяснять ничего не стали. Но дали понять, что за проникновением чужаков на линию фронта следят очень внимательно.
Такая деталь: позвали их в гости. Провожатая завела их в магазин купить к столу что-нибудь из еды. Купила два батона и две баночки паштета, долго приценивалась. Володя не выдержал и, отложив на обратный путь, закупил на остальное продуктов. Пришли, на столе бутерброды: тонко, до прозрачности нарезанное сало уложено на ломтики черного хлеба. Про остальное меню у него не узнавал. Он сказал, что, несмотря на бедность, люди очень гостеприимные – готовы рубашку снять.
Война идет. Пока давали концерты, два раза слышали звуки разрывов крупных снарядов. Окраина города искалечена.
Представление о будущем у людей неопределенное. Донецкие инвалиды ездят лечиться в Россию. К тем, кто мог воевать, но предпочел уехать, отношение как к дезертирам. Отношение Володи к ситуации после поездки: мы их, по большому счету, цинично предали. И, говорит, некоторые с горечью это там понимают.    

Письмо отца из Калининграда 28 лет назад

Лежал на диване, читал второй том Проспера Мериме из родительской библиотеки, теперь никому не нужной. И тут мне на грудь выпало письмо на трех тетрадных листах. Я сразу узнал почерк отца. Он был инженером-конструктором военных кораблей и писал из командировки, куда отправился вскоре после нашей свадьбы. Время было голодное и холодное. Мрачное. И настроение у письма соответствующее. А я уже все забыл - и то время, и эту командировку. Когда страну тряхнуло, и родителям пришлось начинать жизнь сначала, отцу исполнилось 55 лет... В этом письме нет ничего необычного, но я был очень растроган.

"Дорогие мои Лера и Катёнушка, а также Алеша и Гульшат, если окажутся дома.
Пользуюсь возможностью послать вам письмо – с Гришей Лельчуком. Так намного быстрее. Прежде всего по поводу моего возвращения – надеюсь, что не задержусь, так как выеду 31-го. Надеюсь. Но мы пока не исключаем худший вариант. Живу, в общем, так. Чтобы не проспать, оставляю включенным радио. Оно оживает в 5 часов (утром). Часов до шести пытаюсь под него спать. Затем встаю, умываюсь, привожу в порядок постель, грею себе чай, одеваюсь, слегка завтракаю и минут в 5 восьмого выхожу на автобусную остановку. К восьми как раз добираюсь на работу. Обедаю на заводе. После работы автобус доставляет почти до гостиницы – где-то около шести (вечера). Протаскиваюсь по нескольким магазинам, покупаю что-нибудь на ужин и наконец оказываюсь в своей хоромине, которая состоит из горницы размером примерно 2,5 х 2,5 м и задней половины (соответственно примерно 1,9 х 2,5 м), разделенной в свою очередь пополам – на прихожку и не то умывальную (есть раковина с «гор.» и «хол.»), не то гардероб (есть шкаф). В горнице есть, конечно, кровать с номером «1». Кровати с номером «2» нет. Еще есть письменный стол с тремя ящиками. На нем – настольная лампа с дыркой в пластмассовом абажуре, тарелка со стаканом и молочной бутылкой (я ее поставил вместо отсутствующего графина), телефон и бездействующая пепельница. В углу тумбочка с телевизором. В другом – тумбочка без телевизора. Потолок высокий, метра три с лишним. Не допрыгнуть. Пол – паркетный, очень скрипучий. На окне длинные легкие занавески. Под окном батарея, второй день холодная. Когда на улице было тепло, она была горячая. А вчера (похолодало) я решил постирать свой черный свитер. И когда стал приспосабливать его поближе к батарее, чтобы он просох до утра, то вдруг обнаружил, что она уже почти холодная. Сейчас – тоже. Что до погоды, то с ней пока везет. Дождь был в день приезда, да еще в субботу. А так пока сухо.
Ящик работает сносно. Отвлекает от ощущения одиночества – вроде болтуна. Неназойливого. Которого можно и не слушать. Спать ложусь как и дома. Раньше не могу, не спится. Читаю только газеты.
Теперь о том, чем я сыт, когда не на работе (там столовая, как и везде). В магазинах – рыба. Жареная, печеная, копченая, соленая, пряная – в основном, ставрида и скумбрия, бывает лещ и др. А также мороженая – здесь разнообразнее, но мне с ней делать нечего. Бывают сосиски из рыбы. В общем, голодной смертью не умрешь. Но выбрать что-то становится все труднее, т. К. все эти рыбы постепенно перестают вызывать желание быть мною съеденными. Вчера, правда, видел кальмара, большущего, как ботфорт. Дома я такого, пожалуй, с удовольствием бы попробовал. Но он опять-таки был мороженный. Что с ним делать? Варенье я прикончил только сегодня. На смену ему купил банку протертых с сахаром и черноплодкой яблок – в коопе, за 90 коп. Как раз до отъезда хватит. А в банке чай кипятить удобней, чем в стакане.
Что касается разных покупок, то в магазинах совсем пусто. В универмаг народ занимает очередь рано утром. Когда мы едем на работу, люди уже стоят, хотя открывается он в 10. Не знаю, целенаправленно занимают очередь или на всякий случай, наудачу. Очень меня это удручает. Есть какая-то надежда на Балтийск. В субботу был там, но ничего подходящего не встретил. Сказали, что, возможно, в последнюю неделю что-то, может быть, появится. Но с обувью, видимо, надежды почти нет. Очень, очень жаль.
Попробую собрать вам посылочку с рыбными консервами, пока такая возможность еще есть. Не исключаю, что в будущем она исчезнет.
Из книг для Катюши пока ничего полезного не встретил.
Дела на работе двигаются, но далеко не блестяще. Видимо, и после праздника (может быть, не сразу) придется сюда возвратиться.
Вот пока и все.
Крепко-крепко обнимаю вас и целую, дорогие мои.
До свидания.
Ваш Алеша-папа.
22.10.90.
P. S. Лера. Только что утром сообщили по радио о намерении Моссовета ввести в Москве карточную систему с ноября и предложить Верховному Совету РСФСР сделать то же во всей России. Купите пшена или какой-нибудь др. крупы, если еще возможно.
Еще раз целую. Папа"

Возвращение в Кордову

Автор: Дмитрий ГЛУХОВСКИЙ
Я думал, что никогда не вернусь в Кордову. Но я приезжаю сюда снова и снова, каждый год, чтобы оказаться здесь в тот самый день, когда все случилось.
Элен тогда было всего двадцать, и она верила в то, что я еще передумаю.
Мы сидели в крошечной забегаловке – неудобные хромированные стулья, колченогий круглый столик, пучок жестких салфеток и сколотые тарелки с размазанным по ним кетчупом, крашенные в белый стены и чучелко какого-то местного святого в красном углу. Она мучительно возила в красной лужице последний ошметок картошки-фри, вглядываясь в него так внимательно, словно собиралась предсказать мое будущее по томатным разводам.
Элен молчала пять, шесть, десять минут. Я сначала пробовал ее расшевелить, потом забеспокоился – думал, не обидел ли ее чем, попытался вспомнить – что мог сделать такого. Ничего так и не вспомнив, разозлился и отвернулся, назло ей уставившись на зеленоглазую испанку, которая сидела через столик от нас и красиво курила.
В то время я не знал, как ее понять. Мне тоже было всего двадцать.
Она подняла наконец на меня взгляд и сказала:
- Я беременна.
Мне тоже было двадцать, и я испугался куда сильнее нее. Затылок вспотел, сердце ухнуло в пропасть, и весь мир вдруг стал другим – словно до этого я наблюдал его отстраненно, как рассматривают жизнь морских рыб сквозь рябь, не заходя в море – и вдруг нырнул в холодную воду с головой.
Она не знала, что сказать еще, а я не знал, что ответить. Мне казалось, что усатые деды с обветренными лицами, потягивавшие пиво у барной стойки, перешли на шепот, а хозяин кафе тычет в меня холодным любопытным взглядом, и даже залапанный маленький телевизор в углу заткнулся. Зеленоглазая оставила дымящуюся сигарету в железной пепельнице и гулко забарабанила пальцами по столу.
Все ждали, что я скажу.
Я был готов смотреть куда угодно, только не в глаза Элен. Что она хотела услышать?
- Я не готов...
Я был не готов! Я не хотел, чтобы моя молодость кончилась тут же, чтобы на место приключения, кружащего голову флирта, на место горячечных штурмов при любых удобных случаях – пришла вялая прохлада брака, памперсы и тоскливый быт. Я не хотел пришить себя к Элен навсегда душой неизвестного мне ребенка – да и какой это ребенок? – просто скопление клеток! Своей без спроса беременностью она не оставляла мне чувства, что я с ней, потому что хочу быть с ней. Нерожденный ребенок вдруг разрушил все волшебство любовной игры. Он заставил меня думать о будущем – а мне было слишком рано еще о нем думать.
- И что мне делать? – спросила Элен почти беззвучно.
- Нам не нужно сейчас... это, - я слышал свой голос со стороны – хриплый, дрожащий. – Не нужно.
- Ты хочешь, чтобы я... Чтобы сделала аб... аб... – она снова взялась за картошку, макнула ее в густеющий кетчуп цвета бутафорской крови.
Я кивнул. Она съежилась.
- Надо, - сказал я.
То, что она не разрыдалась сразу, придало мне уверенности. Вот оно: решение! Просто отменить все, отыграть назад, словно ничего не было, сделать какую-то там операцию и забыть об этом случае. Получить отсрочку от взрослой постылой недожизни еще лет на пять, на десять... Это ведь не человек там, в ней. Это просто клетки...
Элен молчала. Надеялась, что я еще передумаю. У меня тогда была возможность сохранить ребенка, уберечь Элен и спасти свою душу.
- Ты не волнуйся. Я дам денег, - великодушно уточнил я.
Она вскочила – отлетел с лязгом и грохотом железный стул – неумело хлестнула меня по щеке ладошкой – и выскочила на улицу, в темно-синюю кордовскую ночь, бросив свой телефон на столе. Усатые деды и хозяин кафе отвернулись, чтобы не смущать меня. Зеленоглазая попросила счет. Никто из них, конечно, не понял, что случилось: мы говорили по-русски.
Я нащупал в кармане мятую двадцатку – должно хватить – положил на стол. Идиотски улыбаясь и вообще стараясь не терять достоинства, вышел наружу.
Кордова не понравилась мне. Мы ехали на море, в Тарифу, в место, где сливаются в одно Средиземное море и Атлантический океан, где бесконечные пляжи прижаты к неспокойной воде зелеными холмами с сотнями белых ветряных мельниц-электрогенераторов. Жаркий мистраль легко раскручивает десятиметровые лопасти, и они мелькают быстро, словно на разноцветной бумажной вертушке, с которой бежит навстречу ветру ребенок. Мистраль поднимает в воздух песок – все мощеные улочки Тарифы в небольших барханах – и дует в игрушечные паруса сотен виндсерферов. Мы собирались в Тарифу, чтобы кататься на досках.
В Кордову попали случайно: ехали автостопом от Мадрида, подобравший нас грузовик шел в нужном направлении, но в Кордове закипел. Водитель посоветовал нам не торчать всю ночь на трассе, а заночевать в старом городе. Волшебное место, сказал он. Не смотрите, что с виду старая Кордова безлика: это город древних тайн и удивительной красоты, только открывается он не для всех. Его дома стоят нетронутыми уже тысячу лет, и толком их не знают даже те люди, которые в них прожили всю жизнь.
Я увидел лабиринт одинаковых белых улиц шириной шага в четыре – машине не проехать. Здания в три этажа, за прожитые вместе века сросшиеся вместе и выкрашенные одной краской – той же, какой мажут хаты в Крыму, обведенные синим оконные проемы, захлопнутые ставни. Отличались друг от друга лишь двери – деревянные, покрытые затейливой резьбой и усеянные медными клепками. Некоторые из них, наверное, не разлучались со своими домами всю тысячу лет, а за железные входные кольца тянули и мавры-завоеватели, и рыцари Реконкисты, и еврейские торговцы, еще не изгнанные из страны Инквизицией, и наполеоновские солдаты, и республиканские добровольцы, и фалангисты Франко.
Одинаковых дверей в старой Кордове не было. Все они были закрыты. Я не нашел в этом городе ничего, стоящего того, чтобы вернуться сюда еще раз. И я подумал, что больше никогда сюда не вернусь.
Чувство, что сейчас случится непоправимое, настигло меня на пороге. Улицы были пустынны, квадратные кованые фонари, подвешенные на цепях, качались на теплом сквозняке, который выдувал из узеньких кордовских улочек и переулков тихую, нездешнюю мелодию. Элен не было нигде. Я мигом сбросил с себя всю чинность и кинулся туда, откуда мы пришли. В несколько скачков добежал до проулка, из которого мы вывернули к забегаловке – ни души.
Все остальные кафе в квартале уже закрывались. Сквозь притворенные двери слышно было, как скрежещут сдвигаемые столы и стулья, как звенит посуда, переговариваются по-испански официанты... Больше ничего.
- Элен!
Мне вдруг послышался шелест ее резиновых шлепанцев по мостовой. Поспешный, рассерженный, удаляющийся. Хлопнула где-то дверь, лязгнул замок.
- Элен!!!
Сердце замолотило тяжело. Откуда был звук? Наобум, на слух – до поворота, потом до следующего – я летел, уже задыхаясь, через снулые белые улицы со слепыми домами. Ни припозднившихся туристов, ни торговцев, ни полиции – ни ее.
Спряталась от меня? Не хочет видеть?
Я рванул наугад ручку ближайшей двери. Заперто. Другую – поддалась! Проскользнув сквозь тесный проход, я вдруг попал во внутренний дворик. Пол был выложен затейливой мозаикой – синей с золотом, стены увивал плющ, а в сердце патио, заслоненный широкими сочными листами странного растения, журчал маленький мраморный фонтан.
Сонный голос спросил по-испански где-то совсем близко: «Quien es?», и скрипнули петли. Я, испугавшись, выскочил вон. Перевел дух; казалось, все тихо. Набравшись наглости, потянул ручку другой двери – очутился в новом патио. Прямо над головой у меня висела серебряная луна: крыши не было. Стены были расписаны арабской вязью по обожженной эмали, синим по белому – наверное, еще теми самыми маврами, и взяты в рамку коричневого от времени дерева. Резные дубовые колонны и арки обрамляли двор и охватывали галереи на втором и на третьем этажах. Кроме лунного, другого света не было. Мне на миг почудилось, что с балкона последнего этажа на меня кто-то смотрит. Я поднял голову – точно, к колонне приник тонкий силуэт.
- Элен?..
- Voy a llamar a la policía!
Бормоча что-то невразумительное на корявом английском, я попятился к выходу. Прикрыл за собой створку, стер ладонью с лица пот.
Еще патио... Растущая посреди дворика огромная пальма и фрески, тепло подсвеченные маленькими фонарями. Меня встречает мутным взглядом глубокий старик в кресле-качалке; он даже не понимает, что перед ним – живой человек.
Уже словно в бреду я плелся вдоль по улице, когда увидел свет из приоткрытой двери, прорезанной в широких воротах из мореных досок. Протиснулся внутрь...
Дом, совершенно неотличимый снаружи от всех прочих в этом проклятом городишке, внутри непостижимым образом оказался настоящей церковью. Бедной, будто деревенской, и очень старой. Стены выбелены, свод – трухлявые перекрытия. Ряды желтых отполированных прихожанами скамеек. Неказистые распятия на стенах – какие-то самодельные, то ли выточенные из дерева, то ли вовсе склеенные из папье-маше фигуры Иисуса, грубо раскрашенные в карнавально-яркие цвета. Свет шел от пары обычных, без плафонов даже, лампочек, на лохматых проводах свисающих со стен.
Над алтарем – наивная, почти нелепая скульптура Богородицы с младенцем на руках. Золотом аляповато выведено: «Santa Maria de Milagro».
Прямо перед ним – брошенный, словно в спешке забытый шлепанец. Знакомый шлепанец. Ее, Элен!
- Элен! Ты здесь?!
В церкви стояла полная, невероятная тишина, будто тут только-только случилось что-то такое, после чего весь мир онемел. Я обыскал каждый угол – но там было так скудно, так пусто, что и спрятаться было некуда. Сбоку от алтаря обнаружилась еще одна маленькая дверка – запертая на засов с обратной стороны. Вдруг невероятно испугавшись за Элен, я разбежался и ударил плечом; дверь не поддалась. Тогда я вырвался из этой странной церкви на свободу, чтобы обежать квартал кругом и попытаться зайти с другой стороны.
Шлепанец – мою единственную улику – я сжимал в руке. Что, если ее похитили? Надо запомнить название улицы... Очень важно понять, где я сейчас нахожусь! Но на нескончаемой стене не было табличек с названиями. Единственная накарябанная на побелке надпись, которую мне удалось высмотреть – ”Diez minutos tarde”.
Тесные улицы замысловато петляли, огибая дома неправильно, так, будто это не люди их выстроили, а они тут стояли всегда, и людской поток просто обточил их за века, как реки и воздух обтачивают скалы – произвольно, безо всякой предсказуемой геометрии. Квартал был не прямоугольной формы, а ломаной, многогранной.
Наконец мне показалось, что я нахожусь снаружи противоположной стены церкви, и вроде бы даже я нашел дверцу, похожую на ту, которую так и не смог выломать. Точно угадать было нельзя – эта улица была как две капли воды похожа на все остальные, по которым я бежал.
Может быть, Элен пыталась найти убежище в церкви, но преследователи схватили, увели через дверцу у алтаря – на улицу, а потом спрятали где-то поблизости?
Я принялся дергать ручки всех без разбора дверей, и ввалился в новый дворик. Тут, наверное, располагалась мясницкая лавка: пахло прелой требухой, узорчатая плитка, которой был выложен пол, забрызганная чем-то темным, скользила под ногами. За решетчатым оконцем на галерее второго этажа тлел светильник, и сквозь мушиное гудение доносились глухие удары – будто кто-то рубил мясо. Я взлетел по каменным ступенькам на балкон второго этажа, ворвался внутрь... Никого.
На столе лежал нож. Совсем осатанев от страха за Элен, я схватил его и бросился вскрывать комнату за комнатой. Холодильная камера... пусто. Рабочий кабинет. Кладовка. Заперто.
- Элен!!!
Озверелый, я выбил дверь легко. Но внутри обнаружил только банки тушенки да какие-то коробки. Мне почудился приглушенный стон... Третий этаж! Спальня. Еще спальня. Странная пустая комната с решеткой и распятием на стене. Во всем доме, выстроенном вокруг дворика-колодца, не осталось ни души.
Шаги на лестнице!
Скатившись по ступеням – второй этаж, двор – я снова выбрался на улицу. На стене прямо передо мной была выцарапана надпись: «Siempre llegas tarde».
Звуки шагов – тяжелые, от грубых мужских башмаков – слабея, долетали издалека – из-за угла, из-за нескольких углов. Я метнулся вслед. Бежал как мог быстро, несколько раз падал, раздирал колени и поднимался, бежал снова, пока окончательно не заблудился в сплетениях улиц.
К отелю я выбрел часам к пяти утра: солнце уже взошло. Наша комната была пуста – вещи в том же беспорядке, в каком мы их оставляли, отправляясь ужинать. До восьми я пытался успокоить себя, ворочался в кровати, но уснуть так и не сумел.
Конечно, отправился в полицию. Как мог, объяснял, что произошло. Выслушивал заверения, что с ней ничего не случится, что город совершенно безопасен, сообщал приметы – короткие светлые волосы, джинсовые шорты, рубашка, потом давал показания, оправдывался... На прощание, чтобы хоть как-то отвлечь меня, полицейский рассказал про чертову церквушку дурацкую легенду – дескать, местная деревянная мадонна, чтобы спасти жизнь отчаявшегося человека, способна творить чудеса.
Чуда не случилось. Через день Элен официально объявили пропавшей без вести. Через год следствие прекратили.
Шлепанец вернули мне.
Ее родителям я так и не смог ничего объяснить.
С тех пор прошло еще двадцать лет, и каждый май я возвращаюсь в Кордову. Есть на свете люди, вещи, города, которые хочешь забыть, но не можешь. Это не ты их помнишь, а они тебя – помнят и не отпускают. Тот день я помню в мельчайших подробностях.
Я, конечно, встречался с другими и пытался жениться, но всегда неудачно: тот день изменил меня, выжег мне на лбу клеймо, и теперь мне ходить с этим клеймом остаток жизни. Мои романы рассыхались и разваливались, и дальше постели мало что заходило. Первый брак не продержался и года, второй – не дожил до двух. Я знаю, отчего женщины уходили от меня: понимали скоро, что я их не люблю. А я хотел бы, но больше не мог; будто душу парализовало в тот вечер. Осталась одна способность – тосковать. Я старался изображать и другие чувства, но выходило так себе: скверное актерство. С детьми... тоже не сложилось. Первая моя жена потеряла ребенка и сочла это знаком. Вторая так и не смогла зачать.
Раз в год я возвращаюсь в Кордову. Я брожу по ее улочкам – залитым слепящим солнечным светом, или погруженным в вечерний сумрак, вспоминаю тот вечер в деталях. Я мог все сказать иначе. Даже после того, как я приказал Элен сделать аборт, она верила, что я еще передумаю. Я мог бы просто взять ее за руку. Провести пальцами по ее мягким волосам. Прижаться губами к горячему коричневому плечу. Она простила бы меня. Я уверен, она бы меня простила.
Мне сорок. Нашему ребенку в этом году исполнилось бы двадцать, и я мог бы вернуться в Кордову с ним вместе. Мог бы показать ему поразительной красы кордовские патио, ни один из которых не похож на другие. И фонтаны, и изразцы, и золотую эмаль, и пальмы, и виноград, и растянутые под небом куски паруса, и арабскую вязь, и фрески, и резные арки... Все – умещенное в крошечные дворики под открытым небом, спрятанные за безликими белыми стенами домов, один из которых не отличишь от другого.
Я хорошо изучил старую Кордову и теперь, наверное, знаю ее всю. Я отыскал двери, которые брал приступом в ту ночь, дворы, в которые врывался, нашел после долгих поисков и церквушку, разместившуюся прямо в одном из домов. Сейчас, двадцать лет спустя, в ней все точно так же, как в вечер, когда я увидел перед алтарем потерянный шлепанец Элен. На стене напротив – издевательская надпись: «Diez minutos tarde». Почему ее не закрасили?
Я прихожу в то кафе, из которого она сбежала от меня в никуда. Заказываю ритуальный картофель-фри, жесткое мясо, кетчуп, беру пиво, как в тот вечер. Сижу и говорю с ней, пытаюсь представить, что все делаю иначе.
- Я беременна, - говорит мне Элен.
Не может быть, - улыбаюсь я ей. – Правда?
- Что мне делать? – недоверчиво смотрит она.
- Ничего! – торопливо говорю ей я, боясь не успеть. – Ничего! Я... Я готов. Я хочу... Хочу, чтобы у нас был ребенок.
Хозяин забегаловки – сын прежнего хозяина, который преставился пять лет назад, – качает головой и отодвигает от меня бутылку.
Я не вижу его – я смотрю на Элен. На ее короткие выгоревшие волосы, на светло-светло-карие глаза, ямочки на щеках, обкусанные губы, худые коричневые плечи...
- Хочу, чтобы у нас был ребенок, - повторяю я.
Может быть, он тоже любил бы виндсерфинг, как мы с Элен, когда нам было двадцать. Мы могли бы поехать в Тарифу вместе. Мы могли бы все делать вместе.
- Ты думаешь, у нас все по-настоящему? – спрашивает она.
Она часто задавала мне этот вопрос – полуигриво, полуиспуганно: вдруг, нет? Тогда я не был уверен, что это и есть – любовь, «настоящая». Но ничего более настоящего за следующие двадцать лет со мной не случалось. И с каждым новым крахом, с каждым новым разочарованием я все чаще возвращался в памяти к тому, что у меня было с Элен. Пока не потеряешь, не поймешь.
- По самому настоящему, – уверенно киваю я.
- Что у тебя нового? – она смотрит мне в глаза.
Конечно, я придумываю это. Что у меня нового? Работа, очередные бессмысленные и бесславно закончившиеся отношения, работа, работа. Виски. Одиночество. Пустота.
- Устал очень, - жалуюсь я. – Больше не хочу так. У меня вся жизнь не так пошла, как я мечтал.
- И у меня, - говорит Элен.
Я прошу счет и выхожу. Сегодня я заказал тот самый номер, из которого мы выходили в последний вечер вместе. Под потолком – вентилятор. К вентилятору я приладил петлю. С собой у меня сумка, а в ней – ее шлепанец. Мне просто нужно найти церковь Santa Maria de Milagro и положить шлепанец туда, где я его нашел. Потом вернуться в гостиницу, забраться на стул и просунуть голову в петлю. Я сказал Элен правду: я больше так не хочу.
Мне совсем не страшно. Мне только хочется, чтобы все уже побыстрее кончилось. Поэтому сегодня я шагаю быстро, не превращая дорогу к Голгофе в ностальгическую прогулку.
Передо мной тянутся, сплетаются клубком улицы Кордовы. Сейчас я могу пройти роковой маршрут вслепую: два поворота направо, один налево, теперь прямо – до тех ворот с бронзовым львом, теперь через маленькую площадь – к тому вон зданию без окон. Это и есть церковь, только снаружи не разберешь. Такой город: никогда не знаешь, что увидишь за следующей дверью. Где-то тут, среди этих дубовых створок, есть наверняка и запасной ход в рай, и врата в преисподнюю. Главное – не ошибиться дверью.
Мог я тогда сделать все по-другому? Мне, двадцатилетнему, вдруг сказали: или твоя жизнь, или жизнь этого незнакомого тебе существа. Не человека даже... Конечно, я выбрал себя. Мог ли я поступить иначе? Конечно, да. Но предпочел принудить Элен избавиться от ребенка.
Зачем мне в эту церковь? Не молиться, не просить искупления, не договариваться о смягчении наказания за то, что намереваюсь через полчаса повеситься. Я ведь на самом деле ни в бога, ни в дьявола не верю, и вообще ни во что не верю уже давно.
Просто... захотелось зайти сюда в последний раз. Оставить состарившийся шлепанец на том месте, где я его нашел двадцать лет назад. Поставить вопросительный знак в конце этой истории, и точку – в конце истории своей собственной.
Я толкнул дверь, вырезанную в тяжелых дубовых воротах и проскользнул внутрь. В храме царил полумрак: одна из лампочек перегорела. В остальном церковь осталась прежней: неуклюже сработанные деревянные скульптуры Иисуса и Девы Марии, размалеванные еще к тому же красками, неубедительные изображения пары библейских сцен, алтарь, скамейки... На первом ряду кто-то сидел.
Смутившись, я хотел было развернуться и уйти, но потом решил, что смертнику стесняться не пристало. Пробрался к амвону, достал из сумки шлепанец, не оборачиваясь на одинокого прихожанина, пробормотал «Desculpa me», положил свое подношение к алтарю, обернулся...
Передо мной сидела Элен.
Заплаканная, вся сжавшаяся в комок, и – настоящая... Живая!
В джинсовых шортах, в полурасстегнутой летней рубашечке, со встрепанными выгоревшими волосами. На одной ноге у нее болтался шлепанец, другая была боса.
И ей было двадцать.
Опубликован в Cosmopolitan ноябрь 2010

Гимнастика Шишонина

reposted by cordiamin
Не знала я про него, про доктора Шишонина. А как узнала, так начала смотреть все подряд. И не понимаю, почему его методики не рекомендуют врачи. В общем, кому интересно: гимнастика, которая лечит гипертонию:
http://www.fitnessera.ru/gimnastika-dlya-shei-ot-doktora-shishonina-lechim-vysokoe-davlenie.html   это почитать.
А это посмотреть:https://www.youtube.com/watch?v=_8ALWhjr8dU

Тут полный комплекс, делать прямо с этого вилео, очень удобно:
https://www.youtube.com/watch?v=osLKue0RDxo


Благодарю за наводку  aucubagold

О профессионализме

reposted by cordiamin

Сценический профессионализм заключается – помимо прочего – в умении закрепить и повторить на следующем представлении импровизационную находку. Это весьма ценное качество (ибо находок всегда меньше, чем представлений), которым я, увы, не обладаю.
Помню, много лет назад, когда впервые дедморозил – ещё не в музее, а в центре детского творчества, – роскошно навернулся со сцены во время танца – красиво и не больно. Конечно, я всё это оправдал, первые ряды дружно поднимали дедушку, успех был полный. Но, разумеется, повторять этот трюк я и не пытался.
Или недавно, на теплоходе, выбираясь из-за рояля в песне «Если вы не так уж боитесь Кащея», застрял между инструментом и стеной – тоже хорошо получилось, но опять же – не повторить.
Или вот наглядный пример: в этой песне я довольно ловко обращаюсь с платком, обыгрывая его так и эдак, но это – чистая импровизация: выходя на сцену, увидел платок, оставшийся от совершенно другого номера, и понеслось. При следующих исполнениях пробовал повторить – нет, всё уже не то.



Немного досадно, потому что профессионализм я ставлю выше таланта.



"Отстает лет на 20!". Россиянин шокирован бытовой отсталостью Штатов

reposted by cordiamin


Россиянин Назар Илишиев прогулялся по улицам США и рассказал, что не так замечательна эта страна, как ее привыкли рисовать некоторые:

Люди здесь подозрительные и вредные, у многих пластиковая натянутая улыбка. Стоит мне выйти с камерой и просто пройтись, и снимать для себя, как тут же выходит человек и говорит, что я подозрительно выгляжу, задает вопросы о том, где я живу, как меня зовут, начинает задавать провокационные вопросы, в общем, типичный американец!

Read more...Collapse )

* * *

Людям из Большого мира часто трудно бывает понять, почему так счастливы жители Маленького мира. Ведь они имеют гораздо меньше обитателей мира большого. Наверное, весь секрет в том, что счастье - синоним скорее не денег, а свободы. В том числе и свободы от денег.

100 лет назад. Царь, Которого Мы Потеряли

reposted by cordiamin


Говорят, что человек — это стиль. В случае последнего императора из династии Голштин-Готторпов Романовых его блестящий стиль ярче всего проявился в резолюциях. Они кратки, точны, афористичны и всегда по делу. Это настоящие бриллианты слова! А ещё говорят, что это был бесталанный человек! Нет, очень даже талантливый... Почитаем эти резолюции, выведенные августейшей рукой.

На сообщении о том, что два уезда в течение 6-12 лет вводят у себя всеобщее начальное обучение — «СКОЛЬКО РАЗ ГОВОРИЛ, НЕЧЕГО С ЭТИМ ТОРОПИТЬСЯ!», причём слова: "ввести всеобщее обучение" подчёркнуты собственною его величества рукою.

Херсонский губернатор сообщает, что участились случаи правонарушений в рабочих районах. Царь лаконичен: «РОЗГИ!».

Из Астрахани пишут о "вопиющей потребности" строительства в городе второй гимназии. Но царь не согласен: "НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ГИМНАЗИЮ, А РАЗВЕ ТЕХНИЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ".Read more...Collapse )

Квадратные котлеты

Жена уехала, мы с сыном остались вдвоем на хозяйстве.
Вдобавок дома кончилась мука. Но выяснилось это только тогда, когда был приготовлен фарш и заправлен как для котлет. То есть, макароны по-флотски уже не приготовить.
Был вариант намолоть сухарей, но не было сухарей. Перемолоть на муку спагетти? – кофемолку жалко.
Поэтому я решил поступить иначе: заправил большую доску в большой пакет и на пакет выложил фарш, все разровнял.
А потом тупой стороной ножа поделил фарш на квадраты и поставил морозиться.
Через час вынул, поломал.
Так у меня получились квадратные котлеты. По вкусу от круглых не отличить. 

GLORIA MUNDI Горький на вилле "Улыбка"

reposted by cordiamin
Позапрошлый и прошлый века были литературоцентричны.
Писатели становились властителями дум и звёздами эпохи.
Нам даже трудно теперь представить, насколько.

Максим Горький - ныне сброшенный с парохода, самолёта и вертолёта современности - был при жизни мировой знаменитостью в полном значении этого слова.
С молодости, с 1890-х, он переводился на многие языки и издавался непрестанно. Его читали миллионы - без всякого принуждения, жадно. "Горький - эпоха", считала Цветаева. И с нею были согласны тогда все.

Правда, Нобелевской премии, на которую он номинировался пять раз (начиная с 1918 года), Горький так и не получил.
Уже не то было время и не то место.

Зато слава Горького была самой настоящей - и шумной.

Валентина Ходасевич, племянница поэта и замечательный художник театра, с 1916 года дружила с семьёй Горького.
В 1925 году она навестила писателя в Сорренто, на его вилле "Il Sorito" ("Улыбка").

Больше всего Ходасевич поразило отношение итальянцев к Горькому.
Его и в России тоже любили и чтили, но всё же были куда как сдержанны.
Так уж у нас принято: огромные толпы читателей и почитателей собирали лишь похороны знаменитых литераторов (от Некрасова до Есенина и Маяковского).
В частной жизни любимых авторов если и узнавали, то не особенно докучали.

Не то в Италии.
"Популярность Горького у неаполитанцев была столь велика, а любовь их столь экспансивна, что ходить с ним по улицам было почти невозможно. Многие проходящие мимо или увидевшие его из окон магазинов бросались на улицу, хватали его руки, пожимали, целовали, на ходу становились перед ним на колени..."

По улицам решили больше не ходить, а съездить на экскурсию.
"Во время одной из поездок в Неаполь, чтобы спастись от этого (повышенного внимания - С.), увидев извозчика, мы сели в пролётку.
Но экипаж был окружён людьми. Кто-то уже выпряг лошадь, и несколько человек, схватив оглобли, лёгкой рысцой потащили экипаж. Кругом бежали "охранявшие покой синьора Горького" поклонники и во весь голос кричали:"Viva Gorky! Caro! Carino!Che Cello!" (Да здравствует Горький! Дорогой! Дорогуша! Какой красавец!)
Многие вскакивали на подножку пролётки, чтобы хоть на секунду приблизиться к любимому "Illustratissimo scriptore" (знаменитейшему писателю).
Мы уже не слышали друг друга, а Максим ( сын писателя - С.), хорошо говоривший на неаполитанском диалекте, умолял сжалиться над отцом и поскорее отвезти его в гостиницу "Континенталь", где всегда бросали якорь Пешковы".

Смущённый Горький, который собирался показать московским гостям местные красоты, стал просить сына: "Раздобывай автомобиль, задёрни занавески окон, и таким образом мы всех обманем, в том числе самих себя, ибо ничего не будем видеть. Поедем в музей, там потише, а я на всякий случай надвину шляпу до самого носа".

Когда и это не помогло, Горький оставил мысль быть экскурсоводом. Гостей возил по Неаполю на мотоцикле Максим.

Горький вернулся на виллу.
Там во втором этаже, с выходом из кабинета писателя, был большой балкон, откуда виден, как на ладони, Неаполитанский залив и дымящийся Везувий.
Горький, работая весь день (и куря непрестанно), иногда выходил на этот балкон подышать свежим воздухом и полюбоваться морем и Везувием.

Но и сам он скоро стал достопримечательностью - его "можно видеть из сада и с некоторых точек зигзагообразных поворотов дороги, ведущей в Сорренто... Все его знают и, проезжая или проходя, всматриваются: а вдруг повезёт и увидят Горького?
Конечно, владельцы многочисленных роскошных гостиниц Сорренто делают на этом дела - повышают плату за "вид на Горького".

Мирская слава проходит.
Кажется, ни один писатель сейчас не удостоился бы такого бурного почитания, как Горький в Италии.
Только актёры, шоумены, певцы и пр.
У каждого времени свои кумиры.

* * *

За окном на работе – простор. Открывается дальний вид на поля, перелески, холмы. С линией горизонта совпадает лесополоса вдоль федеральной трассы, по которой бегают автомобили. Но главную часть пейзажа занимает огромное небо. Нынче холодный июнь, и небо холодное. Иногда задумаешься, и кажется, что в небе – еще февраль. Но чуть опустишь глаза – и видишь июньский пейзаж, на который неверное солнце бросает свет под узнаваемым летним углом.
Каждый день в небесах новое представление.
То ветер по жидкой бирюзе размажет шпалеры перистых облаков. То разверзнется над горизонтом павлиний хвост белоснежного взрыва. То посреди безмятежной сини вздыбится сверкающая громада с сизым подбрюшьем и царапает молниями поля. Или в разверзшейся перспективе возникает перламутровый стол на туманных ногах. Или пустая лагуна небес вдруг заполняется колотым льдом, словно приплывшим из Ледовитого океана. Сегодня небо закрыто собранием холодных и влажных перин, под которыми ветер несет клочья сизого пуха.
От этого хочется спать. Но страшно проспать долгожданное лето.

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны

Войн в нашей истории было много, но только одна из них затмила собой все остальные – Великая Отечественная война. Никакая из прежних не подходила так близко к нашим домам и семьям, не длилась так долго, не велась врагом так цинично и не вызывала такого отчаянного ожесточения.
Только на этой войне враг относился к мирным людям как к скоту и утилизировал их как сырье. Только в Великую Отечественную наша страна столкнулась с необычайным коварством Запада, с невиданной военной мощью и выучкой немцев. И именно эта война как борьба двух разных миров, двух противоположных идей длилась так долго – начиная с Испанской гражданской войны и заканчивая истреблением профашистских банд в Прибалтике и в Карпатах.
Кого я вспоминаю в первую очередь, когда говорят о войне? Тетю Шуру, бабушкину подругу – медсестру военно-санитарного поезда, который курсировал между блокадным Ленинградом и Череповцом. Соседа Мухамедьяра – танкиста, которому оторвало ноги, и всю свою жизнь он катался на маленькой тележке, отталкиваясь от земли деревянными утюжками. Деда жены Хайрутдина – это была его вторая война, и он погиб в первом бою. Бабушкиных братьев Анатолия и Владимира, пропавших без вести, да так и не найденных. И, конечно, моего деда Павла со стороны отца – совсем как в «Судьбе человека» он, контуженный на передовой, попал в плен и прошел через концлагеря, чтобы чудом спастись с потопленной немцами «Кап Арконы».
Что я вспоминаю, когда говорят о войне? Рассказы про керосиновый свет, хлебные карточки, поезда с эвакуированными, хлеб из мороженного картофеля, холод, помощь школьников раненым в госпиталях, много тяжелой работы – «Все для фронта, все для Победы!». И долгое убеждение, что «немец» – значит «фашист».
И только с годами пришло настоящее понимание всего значения этой войны: наш народ, в глазах всего мира забитый, никчемный и дикий, своими руками, зубами и яростью избавил мир от большого опасного зверя, которого, истерзанный сам, догнал и прикончил в его же берлоге. И после решающей схватки сумел остаться великодушным, открытым и честным. Это внушает огромную гордость.
Но вот мы достаточно подросли, чтобы правильно все понять, а с нами рядом уже не осталось участников этой войны, солдат этой Победы. От этого больно, но гораздо больнее другое. В известной советской песне лирический герой взбудоражен памятью о войне, которой он не застал – звуки ночного грома ему кажутся канонадой. Сейчас наоборот: спустя почти восемь десятком лет мир снова грохочет войной – а нам все кажется, что это не более, чем гроза.

Вологда.

reposted by cordiamin
Ну очень мне понравились иллюстрации из этой книги-путеводителя,чтобы не зафиксировать их на память.
Серия "Памятники древнего зодчества".
Издательство "Советский художник" Москва 1972 год.
Тираж 40000 экземпляров цена 1 рубль 09 копеек.



+30 репродукций.Collapse )

Хор половецких девушек



Это о новом обретении вещей, которые, вроде бы, и не терял.
Read more...Collapse )

Ссылка на исполнение Натальи Морозовой: http://zaycev.net/pages/40560/4056029.shtml
Ссылка на иеромонаха Фотия: http://zaycev.net/pages/39310/3931050.shtml
Оригинальное оперное исполнение: https://music.yandex.ru/album/4026225/track/32991770 (диск 2, дорожка 12).

Два края бездны

Наконец-то обстоятельства позволили, и я смог свозить жену в Петербург. Мы были там в эти выходные.
Но пишу не об этом, а об одном впечатлении, которое вызвала Петропаловка. Оно возникло благодаря комплексной экскурсии, в которой были объединены посещение Петропавловского собора и Трубецкого бастиона тюрьмы. Может, не будь столь контрастного сочетания, мы бы ушли из крепости с таким же чувством, с каким переходят улицу.
Петропавловский собор поражает роскошью внутреннего убранства и могилами императоров. Я был здесь в 15 лет и не припомню внутреннего протеста: вот собор другой эпохи и могилы царей той эпохи. Цари мертвы, и эпоха мертва - никакого противоречия.

Сейчас буржуазный строй словно восстал из пепла. Пусть цари и мертвы, но по ним теперь регулярно проводятся панихиды. Найдены и похоронены в приделе собора останки последних Романовых. Восстановлено место, где цари сидели во время службы. Вокруг - надгробия из мрамора, яшмы и родонита весом в пять и более тонн, над которыми годами трудились лучшие мастеровые. Надгробие для Александра II мастерили шестнадцать лет. Над всем этим - поистине императорский иконостас, роскошь которого вырезали и золотили пятьдесят мастеров в течение пяти лет. И даже Христос в этом иконостасе представлен в царских одеждах с массивной короной на голове.
Здесь рядышком почивают убитые и убийцы - самозванка Екатерина, погубившая наследника романовского престола, Павел I и его заговорщик-сын. Здесь же портреты готторп-голштинцев и их безбровых супружниц, чей гортанно-картавый акцент читается в водянистых глазах и форме капризных губ. И апофеозом царственной пасторали - картинка из "Нивы", где Александр II картинно оплакивает прах своего папаши...
Когда царям стало ясно, что на всех собора не хватит, к нему пристроили великокняжескую усыпальницу. И бог знает сколько еще пришлось бы пристраивать, если бы однажды эту династию паразитов не вырезали под корень.
Сторонники царской России и по совместительству противники власти большевиков попрекают последних политическими репрессиями. Они не бывали в мемориальной царской тюрьме - следующем пункте нашей экскурсии. Те, кто укоряет сталинизм в поощрении доносительства, ничего не слышал о поощрении доносительства в среде царской тюремной охраны. Для них словно осталась за скобками система тайных агентов Третьего жандармского отделения. Осматривая Трубецкой бастион, вещественно углубляешься в ту эпоху, где одним видятся только ленты и пряники, баранки и санки, блины с икрой. А ты наблюдаешь бездну между народом и властью. Цари, родившиеся царями, никогда не голодавшие, не терпевшие беды и нужды. Народ, не знающий сытости, отдыха и комфорта и не могущий на них претендовать. Потому что одним не хочется утруждаться, а другим нельзя сметь. Но тем, кто посмел, - казематы и смерть.
Пока еще не убрали (но, думаю, уберут вскоре) из казематов портреты непризнанных страстотерпцев: вопиющая молодость (часто встречаются 30, чаще - 25 и даже 20 лет), сила взгляда и красота лиц - не увидишь сегодня таких на паспортах тех, кто прибивает мошонку к брусчатке и машет желтым утенком.
И, поневоле думая о революции в городе на Неве, походив по Петропавловской крепости, постигаешь глубже смысл революции и силу ее гнева.
Потому что насилие революции - ответ на насилие прежнее.
И путь от одного к другому вымощен круглым булыжником царских тюремных дворов.
Подумалось тоже: если все это повторится (а повторится когда-нибудь обязательно), и бескрайняя роскошь избранных станет причиной крайнего бедствия остальных, неизбежно случится возмездие с повторением всей мясорубки. Для избранных она станет воплощением адского ада - заслуженного вполне. Это их отношение к случившемуся понятно. А я дворянином не был и быть не планирую, подмазываться к богатым не собираюсь. Поэтому революцию воспринимать с их точки зрения я не могу и не буду. И стану стараться, чтобы она не повторилась - по их вине.

— Что значит, дедушка, «лакей»? Спросил один из малышей.

Оригинал взят у irga4212 в — Что значит, дедушка, «лакей»? Спросил один из малышей.
Ничо не напоминает?
1947 год, - между прочим...
Как будто совсем какой-то другой нереальный мир. Тот, в котором они живут.



[тыц]Да, изменился белый свет
За столько зим и столько лет!
Мы прожили недаром.
Хоть нелегко бывало нам,
Идем мы к новым временам
И не вернемся к старым!


И как будто это наш собственный сегодняшний мир.  Тот, о котором они говорят....

[тыц]

— Да что вы, дедушка! Завод
Нельзя продать на рынке.
Завод — не кресло, не комод,
Не шляпа, не ботинки!

— Владелец волен был продать
Завод кому угодно,
И даже в карты проиграть
Он мог его свободно.

Всё продавали господа:
Дома, леса, усадьбы,
Дороги, рельсы, поезда, —
Лишь выгодно продать бы!

Принадлежал иной завод
Какой-нибудь компании:
На Каме трудится народ,
А весь доход — в Германии.

***

Он был первейшим богачом
И дочери в наследство
Оставил свой московский дом,
Имения и средства.

— Да неужель жила она
До революции одна
В семиэтажном доме —
В авторемонтной мастерской,
И в парикмахерской мужской,
И даже в «Гастрономе»?

— Нет, наша барыня жила
Не здесь, а за границей.
Она полвека провела
В Париже или в Ницце,
А свой семиэтажный дом
Сдавать изволила внаем.

Самуил Маршак о том, как мы вернулись к старым временам. Для нас это теперь быль-былица.
Read more...Collapse )

Сахар

Оригинал взят у uguns в Сахар

Новая жизнь за 2 недели: как отказ от сахара меняет мозг



Писатель Майкл Гротхаус поставил отличный эксперимент над своим здоровьем.




О том, как небольшой эксперимент в области питания помогает стать
гораздо производительнее, рассказывает писатель, сценарист и колумнист
Fast Company Майкл Гротхаус.


Read more...Collapse )


"Я его слепила из того, что было..."

В воскресенье пришли друзья - он и она. Теперь уже не муж и жена, развелись. Он - бард, сочинитель песен, долгие годы мечтающий о признании и давно потерявший постоянное место работы. Она - воспитатель в детском саду, сначала - безропотная жена, затем - демонстративная эгоистка, в одно прекрасное время обзаведшаяся подружками-разведенками. У них много взаимных претензий друг к другу, и все они справедливы. Но главное, что привело их к разводу - ее "прозрение". Присматриваясь к феномену их отношений, я пришел к выводу, что семья держится на жене, а именно - на ее отношении к мужу. В отношении этом составляющих много, от мужа зависящих - тоже. Но фундамент его иррационален, и так же, как иррационально он может быть разрушен, так же иррационально он может быть непоколебим. И это - увы! - зависит только от женщины. Вчера, как послесловие к их визиту, мне попалась в Фейсбуке вот эта статья, которую привожу полностью с указанием на источник. Может, кому пригодится. 

"Как-то в интернете мне попались такие слова:
«Как женщина думает о мужчине, таким он и становится. Поразительная вещь. Так всегда бывает. И ничего с этим нельзя сделать. Это как тайна какая-то, понимаете? Женская сила так сильна, она так тонко действует, что ничего нельзя сделать. Если женщина тебя считает ничтожеством, ты становишься ничтожеством. Ужасная сила, разрушительная. С другой стороны, женщина считает: «Очень хорошо. Мне такой мужчина нужен. Это мой человек», — сразу, он тут же меняется, начинает расцветать».
                                                                                                                                 (Олег Торсунов, кандидат медицинских наук, специалист по общественному здоровью, писатель и лектор).
И я задумалась. Думала долго, некоторые моменты проживала в своей жизни. А сегодня решила поделиться с вами этими мыслями:
Read more...Collapse )

Без сахара

Работаю с интересной сотрудницей, зову ее Оля. Хотя "Оле" уже 54 года.
Человек она уникальный во многом, но главное - ей все интересно. При том, что Оля успевает осваивать новые программы и навыки, плавать в бассейне, работать на даче и вкусно готовить, гулять по лесу и магазинам, она с большим интересом смотрит сериальные новинки, читает газеты и новые книги. Особенно же ей нравятся познавательные передачи. Поскольку Оля крупная и озабочена похуданием, среди них больше всего ее привлекают передачи про питание и здоровье.
Недавно Оля по профсоюзной потевке съездила в Сочи. С погодой ей не повезло, но она вернулась счастливая: благодаря большому количеству пасмурных дней, ей удалось побывать в дендрарии, в художественном и этнографическом музеях, на даче Сталина, на Красной поляне и Роза-хуторе, в парке Ривьера, в океанарийме и на горе Ахун. Бог знает, где она еще была, но рассказывала обо всем с удовольствием и буквально взахлеб.
В санатории, кроме прочего, она успела пройти основательное обследование. И врач ей сказал, что у нее высокий риск развития сахарного диабета. Причем, как он ей объяснил, за основу при определении риска следует брать не сахар в крови (показатель, который помогает понять оперативную ситуацию), а гликированный гемоглобин - он отражает систему. В общем, Оля твердо решила отказаться от употребления сахара как быстрого углевода, оставив в своем рационе только медленные углеводы. 
Оля стала внимательна к составу продуктов и обнаружила, что сахар содержится даже в тех, где его не ожидаешь: например, в черном хлебе и коньяке. И для полноты аскезы она отказалась от сладких фруктов - яблок, бананов и винограда.
О том, что она теперь будет питаться так. Оля сразу всем объявила. Заодно объяснила: "Это я говорю для того, чтобы потом не давать слабины". И с тех пор обету верна. Хотя признавалась, что пришлось пройти через что-то наподобие абстинентной "ломки".
Как-то она объявила, что начала открывать для себя свои старые платья. Мы не поняли, она объяснила: вещи, которых она почти не носила и из которых она  "выросла", снова ей впору.
Через три месяца случился день рождения у начальника, где мы убедились в невероятных результатах олиной самоаскезы: она пришла в трикотажном платье в обтяжку, и стало заметно, насколько она постройнела - талия, грудь и бедра разительно отличались в обхвате. Думаю, перемены почти никто не заметил. Но Светлана наблюдала это как молнией пораженная - она потеряла нить разговора и на какое-то время перестала есть. В сумме, как потом рассказала Оля, на одном отказе от сладкого она сбросила почти 10 кило.
Поначалу я относился к этим потугам без внимания - с годами стремление дам к избавлению от балласта перестает смешить. Но постепенно, сам не зная как, сам перестал есть сладкое. Сначала как-то с утра я не положил сахар в кофе. Потом отказался закусить чашку чая овсяным печеньем. Дома я тоже сладкого есть не стал. Но это никто не заметил.
Так пролетела неделя. Правда, в отличие от Оли, я не стала пренебрегать сладкими фруктами и, когда к нам пришли гости, съел кусок сладкого пирога.
Но даже за эту неделю я почувствовал, что что-то меняется. Почему-то стало легче ходить и в организме наметилась какая-то необъяснимая пока легкость. Я заметил, что тоже несколько потерял в весе. А вчера мне пришлось пробежаться, и этот процесс мне понравился своей непривычной легкостью.
Словом, я решил продолжать. Буду смотреть, что из этого выйдет.